А ведь Российскую империю погубило почти то же, что и Венесуэлу...

Российская империя на рубеже XIX–XX веков предстает в исторической ретроспективе не как монолитная держава, а как трещащий по всем швам организм, пораженный неизлечимой болезнью. Эта болезнь — не просто отдельные случаи мздоимства, а тотальная, системная коррупция, пронизывающая государственный аппарат от сельского писаря до кабинетов министров. Она была не случайным отклонением, а органическим способом функционирования режима, основанного на сращении полуфеодальных сословных привилегий с зависимыми формами капитализма.

Сегодня, наблюдая за агонией Венесуэлы при режиме Николаса Мадуро, мы видим поразительно схожий диалектический процесс: внешне сильная власть, опирающаяся на риторику суверенитета и социальной справедливости, оказывается абсолютно беспомощной перед лицом внешнего давления и внутреннего коллапса. Причина та же — тотальное разложение государственной машины коррупцией и предательство интересов нации правящей кликой. Сравнительный анализ этих двух исторических примеров, разделенных столетием, с позиций исторического материализма раскрывает универсальный закон: коррупция есть сущностное, а не случайное качество любого эксплуататорского государства в эпоху его загнивания, неизбежно ведущее к утрате суверенитета и краху. Той же болезнью сегодня страдает Иран, который рассыпается во многом из-за внутренних проблем, а не из-за внешнего давление. Тем же путём шёл поздний СССР.

Корни коррупции в Российской империи уходили в самую основу её социально-экономического строя. Страна представляла собой уродливый симбиоз крепостнических пережитков и монополистического капитализма. С одной стороны, 28 тысяч крупнейших помещиков владели 62 миллионами десятин земли, сохраняя феодальные методы эксплуатации. С другой — экономика была захвачена синдикатами, вроде «Продамета» и «Продуголя», контролировавшими сбыт 70-80% продукции ключевых отраслей. Государственный аппарат, призванный управлять этим противоречивым конгломератом, сам стал его заложником и главным бенефициаром. Чиновничество, особенно на местах, исторически существовало по принципу «кормления» — содержания за счёт просителей. Даже попытки Петра I или Екатерины II ввести фиксированное жалованье и искоренить этот обычай разбивались о финансовую слабость казны и сопротивление сословных интересов. Взятка («мздоимство» за законные действия и «лихоимство» за незаконные) была не преступлением, а нормой, смазкой, без которой механизм империи просто не функционировал. Высшая знать и фавориты при дворе, такие как Потёмкин при Екатерине II, превращали государственную службу в инструмент личного обогащения, создавая клановые структуры, для которых интересы казны были чужды. Этот паразитизм был встроен в саму систему производственных отношений, где присвоение прибавочного продукта осуществлялось через внеэкономическое принуждение и сословные привилегии, а не через эффективную организацию труда.

Экономические последствия этого системного паразита были катастрофическими и напрямую подрывали обороноспособность и суверенитет страны. Колоссальные средства, выделяемые на модернизацию и военные нужды, разворовывались или использовались неэффективно. Ярчайший пример — позорное поражение в Русско-японской войне 1904-1905 годов, которое стало детонатором первой революции. Неудачи в войне были вызваны не только удалённостью театра действий, но и вопиющей коррупцией в интендантских службах, казнокрадством при строительстве укреплений Порт-Артура. Иностранный капитал, активно привлекавшийся для индустриализации, лишь усилил это разложение. К 1914 году иностранцам принадлежало около 90% горнодобывающей промышленности Донбасса, 40% металлургии, а гигантские синдикаты контролировались международным финансовым капиталом. Министры-реформаторы, вроде Сергея Витте, выступали фактически лоббистами интересов западных банкиров, закладывая национальное достояние в обмен на кредиты. Таким образом, коррупция стала мостом, по которому национальная буржуазия и бюрократия, сросшаяся с ней, предавали страну, превращая её в полуколониальный придаток более развитых империалистических держав. Гиперинфляция военных лет, разорившая миллионы, была закономерным итогом этой политики, выкачивавшей ресурсы из народа в карманы спекулянтов и поставщиков армии.

Политическая система самодержавия была не способна противостоять этому разложению, ибо сама была его порождением. Царизм пытался бороться с частными проявлениями воровства, но был бессилен устранить его причину — антагонистический характер общественных отношений. Николай I формализовал антикоррупционное законодательство, однако число реально наказанных высокопоставленных чиновников оставалось ничтожным. Казнь сибирского губернатора Гагарина при Петре I или громкие отставки при Александре III лишь подчеркивали системность явления: на место одного казнокрада приходили десять других. Местная администрация, особенно на национальных окраинах, превращала политику русификации в машину личного обогащения через конфискации земель и вымогательства, тем самым лишь разжигая сепаратизм. Даже такие масштабные проекты, как столыпинская аграрная реформа, на практике увязали в трясине бюрократического саботажа и коррупционных схем при распределении земель через Крестьянский банк. Государственная Дума, возникшая после 1905 года, быстро стала ареной торговли интересами и лоббистских сделок. Парадоксальным образом, полицейский террор и попытки консервации режима лишь ускоряли его крах, ибо защищали ту самую гнилую среду, которая пожирала государство изнутри.

Современная Венесуэла при режиме Николаса Мадуро представляет собой почти лабораторный пример действия тех же диалектических законов в новых исторических условиях. Провозгласив курс на «социализм XXI века» и борьбу с империализмом, правящая группировка на деле выстроила систему, где контроль над государственной нефтяной компанией PDVSA и другими стратегическими активами стал источником несметного обогащения новой бюрократической и военной олигархии. Гигантские доходы от нефти, вместо того чтобы модернизировать диверсифицированную экономику, разворовывались или раздавались в виде коррупционных контрактов, что привело к деиндустриализации и тотальной зависимости от импорта. Когда внешнее давление (санкции США) и падение цен на нефть обрушили эту хрупкую конструкцию, оказалось, что государство-рантье не имеет ни ресурсов, ни, что важнее, политической воли для ответа. Силовые структуры, разложенные коррупцией и вовлеченные в теневые экономические схемы, не способны обеспечить ни безопасность, ни суверенитет страны. Риторика о «боевом духе» и внешних врагах рассыпается при столкновении с материальной реальностью голодных городов и разваливающейся инфраструктуры. Как и в царской России, коррупция в Венесуэле стала не патологией, а способом существования правящего класса, который в критический момент предпочел спасение своих капиталов, вывезенных за рубеж, спасению страны.

Монархисты и современные апологеты «имперского величия» упорно игнорируют этот материалистический анализ, сводя причины краха царизма к случайностям и внешним проискам. Они видят километры рельсов, построенных при Витте, или рост хлебного экспорта при Столыпине, но слепы к качеству и содержанию этого развития. Они не понимают, что чудовищная коррупция была прямым следствием фундаментального противоречия: потребности капиталистического развития требовали правового порядка, эффективного госаппарата и национального суверенитета, но самодержавно-помещичий строй мог сохранять себя только через внеэкономическое принуждение, сословные привилегии и сдачу национальных интересов иностранному капиталу, что неизбежно порождало всеобщее воровство как форму перераспределения ренты. Большевики аннулировали грабительские долги и национализировали собственность олигархии, сокрушили тем самым не просто «плохое правительство», а сломали экономический базис, питавший это паразитическое государство. В этом был их величайший исторический акт суверенитета.

Коррупция — это не моральный изъян отдельных лиц, а закономерная форма существования эксплуататорского государства. Она есть проявление загнивания производственных отношений, которые превращают государственную машину из инструмента управления в инструмент паразитического высасывания ресурсов из страны. И Российская империя начала XX века, и Венесуэла XXI наглядно демонстрируют: какой бы сильной и патриотичной ни была риторика власти, государство, поражённое таким раком, исторически обречено. Оно теряет способность отвечать на вызовы, защищать свои границы, обеспечивать развитие и в решающий момент оказывается пустой скорлупой, которую сметает исторический шторм. Подлинная борьба с коррупцией — это не кампания по смене вывесок или наказанию «плохих чиновников», а прогрессивное преобразование самих основ общественных отношений, уничтожение частной собственности и классового господства, которые порождают это всеобщее разложение.

Подписывайтесь на наш журнал, ставьте лайки, комментируйте, читайте другие наши материалы. А также можете связаться с нашей редакцией через Телеграм-бот - https://t.me/foton_editorial_bot