Никто не делал для гегемонии капитала больше, чем деятели, подобные Ганди

В исторической памяти, тщательно сформированной западной либеральной пропагандой, Махатма Ганди предстает как безупречный святой, апостол ненасилия и чистый духом борец против империализма. Этот искусственно созданный образ служит мощным идеологическим орудием, маскирующим подлинную классовую сущность его деятельности. Анализ деятельности Ганди с позиций конкретно-исторических условий, производительных сил и производственных отношений демонстрирует, что его историческая роль была не только противоречивой, но и в ключевых аспектах глубоко реакционной. Фигура Ганди стала тем идеологическим клапаном, который позволил британскому империализму и зарождающейся индийской буржуазии выпустить пар народного гнева, направив освободительную борьбу в безопасное для капитала русло реформизма и обеспечив сохранение отсталых общественных структур. Его учение и политика представляли собой не путь к подлинному освобождению, а форму укрепления гегемонии капитала в новых исторических условиях.

Социально-классовые истоки гандизма неопровержимо свидетельствуют о его буржуазной природе. Мохандас Карамчанд Ганди родился не в народной среде, а в семье, принадлежащей к торговой касте бания и связанной с администрацией местного княжества. Его образование — право в Лондоне — было типичным для формирующейся колониальной элиты, стремившейся интегрироваться в имперскую систему на правах младшего партнера. Как отмечают исследователи, мировоззрение Ганди сформировалось под влиянием не индийской народной традиции, а западных утопических идей конца XIX века, таких как критика индустриализма Джона Рёскина, идеи простой жизни Генри Торо и христианский пацифизм, воспринятый им через переписку со Львом Толстым. Этот «глобальный коктейль» западного реформизма в одеждах индуистской традиционности и стал философской основой гандизма, идеально отвечавшей запросам индийской буржуазии, которая жаждала получить свою долю власти и прибыли, но смертельно боялась разбудить революционную энергию многомиллионных рабочих и крестьянских масс.

Экономическая программа Ганди носила откровенно реакционный, антиисторический характер и была направлена на сознательную консервацию отсталости как средства социального контроля. В своей программной работе «Хинд Сварадж» он объявлял современную цивилизацию с её машинами, железными дорогами и судами «дьявольской», противопоставляя ей утопический идеал патриархальной Индии, основанной на самодостаточной деревенской общине и ручном ткачестве. В эпоху, когда Советский Союз совершал гигантский индустриальный скачок, доказывая возможность некапиталистического пути модернизации, Ганди призывал к возврату к прялке. Эта позиция была не наивным архаизмом, а классово взвешенной стратегией. Индийские промышленники, особенно текстильные магнаты Бомбея, с восторгом поддержали его кампанию «свадеши» — бойкот иностранных товаров и ношение домотканой одежды. Эта кампания, прикрытая патриотической риторикой, на деле была инструментом вытеснения британского капитала с внутреннего рынка в интересах национальной буржуазии. Таким образом, экономический идеал Ганди работал на две цели: сдерживал развитие классового сознания пролетариата, который не мог сложиться в условиях кустарного производства, и обеспечивал сверхприбыли индийским капиталистам.

Ключевой принцип гандизма — доктрина ненасилия, или «сатьяграха», — являлся не духовным оружием слабых, а тактическим инструментом правящих классов. Ганди не просто проповедовал отказ от насилия, он настаивал на святости частной собственности и существующего закона, даже колониального. Его знаменитые кампании гражданского неповиновения тщательно дозировались и сворачивались в тот самый момент, когда массовое движение угрожало выйти из-под контроля буржуазного руководства и перерасти в социальную революцию. Ярчайший пример — предательство движения в 1922 году после инцидента в Чаури-Чаура, когда крестьяне, доведенные до отчаяния, оказали вооруженное сопротивление полиции. Вместо того чтобы направить этот гнев в организованное русло, Ганди в одностороннем порядке объявил о прекращении всей кампании неповиновения, назвав поступок крестьян «преступлением» и допустив их последующие аресты и казни. Этот поступок раскрывает истинную суть его ненасилия: это была дисциплинарная практика, призванная обезоружить угнетенных перед лицом колониального государства и не допустить радикализации борьбы. Как метко заметила Эвелин Рой, ненасилие Ганди было «уздой» для народных масс, а не оружием против угнетателей.

Позиция Ганди по кастовому вопросу, который он считал «язвой индуизма», окончательно разоблачает ограниченность и реакционность его проекта. Ганди боролся не за уничтожение кастовой системы — фундаментальной формы социального угнетения, освящавшей экономическую эксплуатацию, — а за её «очищение» и смягчение. Он выступал против межкастовых браков и считал систему в целом «естественной». Его переименование «неприкасаемых» в «хариджанов» (детей божьих) было косметическим жестом, не менявшим их социально-экономического положения. Когда лидер неприкасаемых доктор Бхимрао Амбедкар, понимавший, что освобождение требует политической власти и кардинальной ломки структуры общества, добился от колониальных властей права на отдельное представительство для угнетенных каст, Ганди ответил на это смертельной голодовкой протеста. Этот шантаж вынудил Амбедкара отступить. Для Ганди фиктивное единство индуистского общества, построенного на иерархии, оказалось важнее реального освобождения миллионов бесправных париев. Его подход идеально вписывался в стратегию британского колониализма «разделяй и властвуй», а позднее — в потребность индийской буржуазии в социальном мире.

Наиболее цинично двойственная роль Ганди проявилась в его отношении к британскому империализму. Несмотря на риторику сопротивления, на практике он неоднократно демонстрировал лояльность короне. Во время Англо-бурской и Первой мировой войн Ганди активно участвовал в организации санитарных отрядов из индийцев для поддержки британской армии, считая это долгом подданных империи. Его борьба велась не за свержение империализма, а за моральное переустройство и достижение компромисса, который позволил бы индийской элите войти в состав правящих кругов. В этом контексте его убийство индуистским националистом стало трагической иронией: человек, всю жизнь стремившийся консервировать индуистские традиции, пал от руки того, кто счел его защиту мусульман и неприкасаемых чрезмерной. Итогом его деятельности стала независимость, обернувшаяся не освобождением трудящихся, а трагическим разделом страны по религиозному принципу и передачей власти в руки буржуазно-помещичьего блока в лице Индийского национального конгресса. Ганди, сам того не желая, подготовил почву для неоколониальной зависимости, при которой формальный политический суверенитет сочетается с экономическим закабалением и сохранением архаичных социальных структур.

Таким образом, разоблачение мифа о Ганди — не историческая мелочь, а насущная теоретическая задача. Его культ, активно насаждаемый сегодня, служит для демонизации революционного насилия угнетенных, пропаганды классового сотрудничества и оправдания тупикового пути реформизма. Марксистский анализ доказывает, что гандизм был и остается удобной для буржуазии идеологией, подменяющей борьбу за изменение материальных условий борьбой за моральное самоусовершенствование, а классовую войну — ритуалом символического протеста. Подлинное освобождение народов, как показывает диалектика истории, достигается не через «сатьяграху», а научное осмысление и изменение реальности, направленное на слом старых базисных экономических отношений. Наследие Ганди — это не дорога к свободе, а предостерегающий указатель на обочине истории, показывающий тщетность попыток преодолеть антагонистические противоречия, не затрагивая их материальной основы.

Подписывайтесь на наш журнал, ставьте лайки, комментируйте, читайте другие наши материалы. А также можете связаться с нашей редакцией через Телеграм-бот - https://t.me/foton_editorial_bot