Роботизация в эпоху распада ультраимпериализма — что ждёт человечество?

Стремительное развитие робототехники и искусственного интеллекта, наблюдаемое в последние десятилетия, ставит перед человечеством вопрос, далеко выходящий за рамки технической инженерии. Это вопрос о самом способе общественного бытия. Способны ли новые производительные силы, достигшие уровня, при котором значительная доля физического и рутинного умственного труда может быть передана машинам, привести к освобождению человека или, напротив, к его окончательному закабалению? Марксистская наука, вооружённая методом диалектического материализма, даёт на этот вопрос чёткий ответ: судьба технологического прогресса определяется не его внутренними свойствами, а господствующими производственными отношениями. В условиях распада ультраимпериалистической системы противоречие между новейшими производительными силами и устаревшей капиталистической формой их использования достигает предела, обнажая как абсолютную невозможность гармоничной роботизации при капитализме, так и объективную необходимость социалистического преобразования как единственного условия для реализации подлинного потенциала автоматизации.

Для понимания сути этого противоречия необходимо отбросить вульгарное буржуазное представление, разделяющее экономических агентов на «производителей» и «потребителей». С точки зрения материалистической политэкономии, производитель и потребитель — это диалектическое единство, различные социальные маски одного и того же субъекта — совокупного работника. Трудящийся, создавая товары на производстве, получает заработную плату, которая является превращённой формой стоимости его рабочей силы. Покидая заводские ворота, он выступает уже как покупатель, предъявляя спрос на товары, созданные обществом в целом. Таким образом, обращение товаров замыкается на воспроизводство самого рабочего класса. Эта простая истина, лежащая в основе марксистской теории реализации, систематически игнорируется апологетами капитала, ибо она вскрывает роковое для них обстоятельство: массовое производство требует массового платёжеспособного потребителя, который при капитализме есть не кто иной, как наёмный работник.

Капиталист, внедряя роботизированный комплекс, руководствуется частным, корыстным интересом — снижением издержек производства ради увеличения индивидуальной прибыли. С позиций отдельного предприятия это решение безупречно: один станок заменяет десять рабочих, фонд заработной платы сокращается, норма прибавочной стоимости взлетает. Однако буржуазия не в состоянии учесть совокупный общественный эффект от миллионов таких частных решений: то, что рационально для отдельного капитала, иррационально и самоубийственно для всей системы. Массовое вытеснение живого труда из производства означает массовую утрату заработной платы, а следовательно, и платёжеспособного спроса. Возникает ситуация, которую классики называли основным противоречием капитализма: производство становится всё более общественным, а присвоение остаётся частным.

Попытка разрешить это противоречие через раздувание сферы услуг не спасает положения. Сфера услуг, вопреки обывательским иллюзиям, не является самодостаточной. Её существование производно от реального сектора, ибо оплачиваются услуги из того же фонда заработной платы, созданного в промышленности, сельском хозяйстве, строительстве. Сокращение числа занятых в базовых отраслях с неизбежностью сокращает и спрос на услуги. Если роботизированный завод требует лишь пяти высококвалифицированных операторов, то и услуги парикмахеров, преподавателей, врачей, актёров будут востребованы лишь этим пяти работникам и узкой прослойке их обслуживающего персонала. Миллионы же высвобожденных тружеников, не имея доступа к средствам производства и не получая заработной платы, превращаются в экономический балласт, лишённый возможности предъявлять эффективный спрос на товары и услуги.

Концепция «базового дохода», столь модная в либеральных кругах, есть лишь идеалистическая иллюзия, попытка решить системное противоречие, не затрагивая основ системы. Государство в условиях капитализма не имеет собственных средств; его бюджет формируется за счёт налогов, взимаемых с тех же капиталистов и трудящихся. Выплата пособий многомиллионной армии безработных потребовала бы такого увеличения налогового бремени на оставшийся в строю капитал, что свела бы на нет все преимущества от роботизации. Более того, базовый доход не решает проблемы смысла существования и социальной деградации целых классов, выброшенных на обочину общественного производства. Капитализм не может дать людям работу, но и не может дать им достойную жизнь без работы — это его неразрешимая антиномия.

Таким образом, ультраимпериализм, достигнув фазы, когда технологическое развитие вступает в непримиримый конфликт с рыночной формой хозяйства, объективно перестаёт быть двигателем прогресса. Более того, он превращается в его тормоз. Мы наблюдаем парадоксальную картину: технологические гиганты, обладая решениями для колоссального повышения производительности, сдерживают их внедрение, ибо боятся разрушить хрупкий баланс потребительского спроса. Автоматизация внедряется фрагментарно, урывками, ровно в той степени, в какой это не ведёт к немедленному социальному взрыву. Капитал оказался в положении скряги, который умирает от голода на сундуке с золотом: обладая средствами для изобилия, он не в силах ими воспользоваться.

Совершенно иную картину мы видим при мысленном построении социалистической модели роботизации. Если средства производства принадлежат всему обществу, а производство ведётся не ради прибыли, а ради удовлетворения потребностей всех, то внедрение роботов не требует увольнения работников. Оно требует сокращения рабочего времени. Тот же коллектив завода, получив в своё распоряжение роботизированную линию, будет производить прежний объём продукции не за восемь, а за четыре или два часа. Остальное время высвобождается для творчества, образования, отдыха, воспитания детей. Рабочий не выталкивается за ворота предприятия, он остаётся его полноправным хозяином, а рост производительности труда немедленно оборачивается ростом свободного времени — главного богатства, критерия подлинной свободы. В этой модели нет и не может быть кризиса перепроизводства, ибо производство планово ориентируется на реальные потребности, а не на абстрактную прибыль.

Кризис ультраимпериализма, выражающийся в распаде глобальных цепочек поставок и росте межимпериалистических противоречий, лишь обостряет эту дилемму. Транснациональные корпорации, теряя контроль над периферией и сталкиваясь с сужением рынков, вынуждены форсировать автоматизацию ради выживания в конкурентной борьбе. Но каждый шаг в этом направлении приближает систему к коллапсу, порождая всё более масштабные массы «лишних людей» и обостряя классовую борьбу. Это классический пример перерастания количественных изменений в качественные: капитализм, развивая производительные силы, объективно подготавливает материальную базу для собственного отрицания.

Роботизация при капитализме возможна лишь как уродливый половинчатый процесс, постоянно наталкивающийся на внутренние границы частного присвоения. Она не освобождает человека, а порождает массовую безработицу, социальное неравенство и технологическую безработицу, маскируемую под «гибкие формы занятости». Подлинная всесторонняя роботизация, способная превратить труд из тяжкой необходимости в первую жизненную потребность и радикально сократить рабочее время для всех членов общества, возможна только в условиях планового социалистического хозяйства. Вопрос, следовательно, стоит не технический, а политический. Не в том, способны ли мы создать достаточно совершенные машины, а в том, способны ли мы устранить общественные отношения, превращающие эти машины из орудий освобождения в орудия порабощения. И ответ на этот вопрос даётся не в тиши лабораторий, а в горниле классовой борьбы, исход которой определит лицо всего XXI века.

Подписывайтесь на наш журнал, ставьте лайки, комментируйте, читайте другие наши материалы. А также можете связаться с нашей редакцией через Телеграм-бот - https://t.me/foton_editorial_bot