Как акушерка победила Менгеле: Станислава Лещинская и дети, рожденные в концлагере

Освенцим. Само это слово до сих пор наводит страх. История до сих пор нашёптывает ужасы об условиях выживания там людей, показывает пробирающую до костей статистику. И посреди этого лагеря, тяжело представить, — родильное отделение. Не родильный дом, не больница. Грязный холодный барак.

В этом бараке работала польская акушерка Станислава Лещинская. За годы пребывания в Освенциме она приняла около трех тысяч родов. Ни один ребенок не умер во время родов. Ни одна роженица не погибла. Однако из трех тысяч младенцев освобождения дождались всего тридцать. Это один процент от общего числа.

Но вот что важно: эта история не столько про ужасы гитлеризма, сколько про то, как оставаться человеком, когда сама ситуация отрицает человечность. Но обо всём по порядку.

Станислава Замбжицкая родилась в 1896 году в Лодзи. Ткацкий город, промышленный центр, польская провинция Российской империи. В 1916-м, в разгар Первой мировой, вышла замуж за Бронислава Лещинского. В браке родились два сына и дочь.

В 1922 году она оканчивает курсы акушерок и начинает работать в одном из беднейших районов Лодзи. Работа тяжелая, дети потом вспоминали, что мать могла не спать трое суток подряд, принимая роды. Слово «профессия» здесь неформальное. Она не просто делала свою работу — она жила ей.

И параллельно — вера. Лещинская — практикующая католичка, для которой молитва не ритуал, а повседневная опора. Это станет ключевым в Освенциме в том смысле, что вера дала ей структуру действий, когда все внешние структуры рухнули.

В 1939-м приходят гитлеровцы. Семья Лещинских присоединяется к сопротивлению. Они помогают людям из Лодзинского гетто, евреям, и тем, кого режим поставил вне закона.

Февраль 1943 года. Гестапо раскрывает деятельность семьи. Всех арестовывают. Сыновей — в Маутхаузен, на каменоломни. Станиславу и ее дочь Сильвию (студентка-медик) — в Освенцим. Муж Бронислав бежит, присоединяется к Варшавскому восстанию и гибнет в 1944-м. Лещинская больше никогда его не увидит.

Она попадает в лагерь 17 апреля 1943 года. Ей 46 лет. У нее нет документов, подтверждающих квалификацию, — документы она, по некоторым данным, тайно пронесла в тюбике из-под зубной пасты. Абсурдная деталь, которая работает как лакмусовая бумажка всего происходящего: в лагере смерти нужен тюбик пасты, чтобы доказать, что ты акушерка.

Ее определяют в «родильное отделение». Бараки построены из досок, со щелями, в которые задувает ветер и забегает всякая живность. Внутри — трехъярусные нары с грязными соломенными матрасами. По три-четыре женщины на каждую койку. Солома со временем превращается в труху, женщины лежат на голых досках с сучьями. Печь посреди барака, которую топят лишь несколько раз в году. Иногда пол заливает вода на 5-8 сантиметров. В лагере свирепствуют дизентерия, тиф, педикулез. Никаких антисептиков, никаких перевязочных материалов, никаких врачей — лагерные врачи отказываются помогать «неарийским» заключенным.

И в этих условиях рожают женщины. Роды Лещинская принимала одна. Перед каждыми родами она совершала крестное знамение — над роженицей и над собой. Молилась. Во время родов — молилась и пела. Это поразительная деталь, в которую можно поверить или не поверить, но от нее никуда не деться: она создавала вокруг роженицы пространство, отделенное от ужаса барака. Пусть на час. Пусть на два. Но женщина, рожающая в Освенциме, слышала молитву и тихое пение — и, возможно, это давало ей минимум покоя, необходимый, чтобы организм сделал свою работу. Идеализм? Да, идеализм. Но и идеализм может работать — особенно в таких тяжёлых условиях.

И вот цифра, которая вызывает недоверие у врачей: за два года — около трех тысяч родов. Ни одного мертворожденного. Ни одной погибшей роженицы. В 1965 году, когда Лещинская опубликует свой «Рапорт акушерки из Освенцима», некий немецкий врач ей не поверит, мол, в лучших немецких клиниках такой статистики не добиваются, а тут — полная антисанитария. Но факт остается фактом: Лещинская была профессионалом высокого класса. Она не просто «принимала роды» — она в одиночку делала всё, когда это требовалось.

Потом дети рождались. Живые, здоровые, «толстенькие», как она сама писала потом. Но, как мы знаем, в истории человечества мало радужного и счастливого. До мая 1943 года нацисты действовали просто: всех новорожденных топили в бочке. Этим занимались две лагерные медсестры — Клара (немка, осужденная за детоубийство еще на воле) и Фанни (проститутка).

Когда к Лещинской пришли и потребовали, чтобы она сама этим занималась и записывала всех младенцев мертворожденными, — она отказалась. Пришел сам Менгеле, известный своими псевдомедицинскмие экспериментами. Он приказал ей топить новорожденных. Она отказалась . За это ее избили.

Дальше — больше. Детей с «арийской» внешностью (голубоглазых, светловолосых) перестали топить — их отправляли в приюты города Накло для воспитания как «истинных немцев». Лещинская придумала делать таким детям скрытые татуировки — крошечные метки, незаметные для охраны, чтобы матери могли найти их после войны.

Также был введён запрет на кормление грудью. Холод. Антисанитария. Дизентерия. По оценкам историков, около 1500 новорожденных утопили, около 1000 погибли от голода и холода, несколько сотен отправили на денационализацию. Выжили — 30. Один процент.

Вот здесь — самый сложный вопрос для любого, кто пытается осмыслить лагерь. Что такое субъектность в Освенциме? Обычно мы слышим о сопротивлении: побег, саботаж, восстание. Но попробуйте представить: ей приказывает Менгеле. Она отказывается. Ей говорят: записывай детей мертворожденными. Она отказывается снова. Ее избивают — она продолжает делать свою работу. Она тайком проносит в барак лекарства, воду, чистую ткань. Она крестит христианских младенцев. Она наносит татуировки, чтобы матери могли найти детей. Всё это — в пространстве, где любое неподчинение карается.

Лещинская отказала лагерю в праве определять, что такое жизнь и смерть. На каждый приказ об уничтожении она отвечала действием по сохранению. Не потому, что была уверена в успехе, а потому, что ее вера и ее профессия не оставляли ей выбора. Она была субъектом не вопреки обстоятельствам, а внутри них. Она функционировала как акушерка — и значит, как человек — в условиях, специально спроектированных, чтобы уничтожить всякую человечность.

Два года ежедневной работы. Три тысячи родов в грязи, холоде и вони. Три тысячи раз — крестное знамение. Это рутина сопротивления. Это профессия как призвание в самом предельном, экзистенциальном смысле.

И да: она была глубоко верующей. Для кого-то это аргумент «против» (религия — опиум, и прочее), но давайте без вульгарности. Атеист ли, верующий ли — вопрос не в этом. Но дает ли тебе твоя система координат силы действовать, когда всё против тебя? Лещинской придавала сил вера. Она молилась перед родами и принимала роды. Она исповедовалась причащалась тайком, и шла в барак, который одним своим видом давал понять - никакой надежды в этом месте нет. Ее вера не была эскапизмом. Она была инструментом присутствия здесь и сейчас.

Январь 1945-го — Освенцим освобожден советскими войсками. Лещинская выходит на свободу вместе с дочерью. Сыновья выжили в Маутхаузене. Муж погиб. Она возвращается в Лодзь и продолжает работать акушеркой — до 1957 года.

И вот важный момент. О том, что она делала в лагере, мир узнал случайно. В 1957 году ее сын, к тому времени профессор медицины, рассказал о ней публично. Сама Лещинская написала свой «Рапорт акушерки из Освенцима» и опубликовала его только в 1965 году — спустя 20 лет после войны.

Она умерла в 1974 году от рака. В 1983 году ее имя присвоили Краковской школе акушерок. В 1992-м начался процесс беатификации — причисления к лику блаженных в католической церкви. В 2024 году епархиальный этап этого процесса был официально закрыт.

Для нас, для людей с материалистическим и диалектическим мышлением, ценность Лещинской — не в святости, но в том, что она сделала. Она оказалась в центре ужаса — и продолжала помогать жизни появляться. Даже когда знала, что младенец, скорее всего, перестанет кричать через несколько часов. Она создала практику, которая была отрицанием лагеря изнутри.

Ее история ставит нас перед фактом, который трудно осмыслить: даже в такой обстановке можно оставаться на стороне жизни. Не потому что ты веришь в победу. А потому что ты не можешь иначе. И это, пожалуй, самый радикальный вид сопротивления из всех возможных.

Подписывайтесь на наш журнал, ставьте лайки, комментируйте, читайте другие наши материалы. А также можете связаться с нашей редакцией через Телеграм-бот - https://t.me/foton_editorial_bot

ВК группа с анонсами стримов, статей, всего на свете - https://vk.com/tukaton

Смотрите наши стримы и видео здесь - https://www.youtube.com/@foton1917/featured