Менталитет или национальный характер — что правдиво, а что ложно в этой концепции?

В обыденном сознании и даже в некоторых околонаучных дискуссиях прочно укоренилось понятие «менталитет», которым принято объяснять едва ли не любые различия в поведении, ценностях и образе жизни различных народов. Русская душа, немецкая пунктуальность, японское трудолюбие, французская галантность — эти штампы кочуют из одной публицистической статьи в другую, создавая иллюзию глубокого понимания межнациональных различий. С точки зрения диалектического материализма, концепция менталитета в том виде, в каком она существует в массовом сознании, представляет собой классический пример идеалистического искажения вполне материалистических по своей природе явлений. Это примитивная, схематичная и, что важнее всего, идеологически нагруженная конструкция, призванная подменить научный анализ общественных отношений мистическими разговорами о «душе народа» или «национальном характере».

Бытие определяет сознание: любые особенности мышления, поведения, ценностных ориентаций, присущие той или иной социальной или этнической группе, имеют свои корни не в таинственной «народной душе», а в конкретных материальных условиях существования этой группы. То, что называют менталитетом, есть не что иное как совокупность устойчивых психологических реакций и поведенческих стереотипов, сформировавшихся в процессе исторического приспособления коллектива к определённым природным, экономическим и социальным условиям. И когда эти условия меняются, неизбежно меняется и то, что принято называть менталитетом, хотя процесс этот может быть растянут во времени и сопряжён с болезненной ломкой привычных укладов.

Возьмём для примера феномен так называемого скандинавского характера с его суровостью, выносливостью и привычкой к морскому делу. Нет никакой мистики в том, что народы, веками жившие в условиях скудной природы и вынужденные добывать пропитание в море, выработали соответствующие психологические качества. Это не дух нордов, спустившийся с небес, а прямое следствие материальной необходимости: слабость и неприспособленность в этих условиях означали смерть. Естественный отбор, действовавший на уровне социальных групп, закреплял те качества, которые обеспечивали выживание. Точно так же традиции полигамии у некоторых народов имеют не моральную, а вполне материальную природу, будучи связаны с особенностями хозяйственного уклада, демографической ситуацией и способами воспроизводства рода.

Япония, столь часто приводимая в качестве примера уникального национального менталитета с его культом труда и высокой ценой социального поражения, на самом деле демонстрирует прямую зависимость психологических особенностей от конкретно-исторических условий. Послевоенное превращение Японии в технологическую мастерскую, жёстко интегрированную в американскую систему разделения труда, создало ту беспрецедентную конкуренцию и то давление на индивида, которые сегодня воспринимаются как черты «японского характера». Человек, выросший в условиях, где неудача в карьере означает социальную смерть и потерю всех перспектив, неизбежно будет демонстрировать повышенную тревожность и трудоголизм. Но перенесите японского младенца в иную социальную среду, воспитайте его в иных условиях — и он будет обладать совершенно иным набором психологических качеств. Это не умозрительное предположение, а экспериментально подтверждённый факт: человеческая психика пластична и формируется средой.

Абсолютизация менталитета, представление о нём как о некой неизменной сущности, передающейся чуть ли не с генами, есть форма биологического редукционизма, столь же антинаучная, как и расистские теории прошлого. Она игнорирует тот очевидный факт, что любые психологические особенности существуют лишь постольку, поскольку существуют порождающие их материальные условия. Изменятся условия — изменятся и особенности. Крестьянин, переселившийся в город, уже в первом поколении приобретает иные психологические черты, отличные от деревенских. Эмигранты, даже сохраняя некоторые бытовые привычки, неизбежно перенимают поведенческие стереотипы новой среды, особенно если речь идёт о детях, выросших уже в иной культуре. Человек — существо биосоциальное, но социальная составляющая в нём является определяющей, и именно социальная среда, а не абстрактный «дух народа», формирует личность.

Идеологическая функция концепции менталитета становится совершенно очевидной при анализе её использования в политической борьбе. Буржуазия, особенно в периоды обострения классовых противоречий, активно эксплуатирует идею о глубинных, непреодолимых различиях между народами. Цель этой пропаганды прозрачна: расколоть интернациональный рабочий класс, противопоставить пролетариев одной страны пролетариям другой, направить их законное недовольство не против эксплуататоров, а против «чужаков», «мигрантов», «инородцев». Национальный вопрос всегда был для буржуазии удобным средством для отвлечения масс от классовой борьбы, и концепция менталитета служит здесь теоретическим обоснованием, мол, это не эксплуатация, а просто такие уж мы разные.

Более того, апелляция к менталитету позволяет буржуазным идеологам объяснять социальное неравенство и несправедливость не объективными законами капиталистического производства, а субъективными качествами тех или иных народов. Одни народы объявляются «трудолюбивыми» и потому процветающими, другие — «ленивыми» и потому бедными. Эта чудовищная логика, не выдерживающая никакой научной критики, тем не менее широко тиражируется в массовой культуре и даже в некоторых учебниках. Она служит той же цели — оправданию эксплуатации одних стран другими, приданию видимости естественного порядка вещей, коренящегося в природных качествах людей, а не в исторически сложившейся системе неравноправного обмена и неоколониальной зависимости.

Марксистская наука, напротив, утверждает, что любые групповые психологические особенности вторичны и производны. Они могут быть поняты только через анализ конкретных исторических условий существования группы: способа производства, характера трудовой деятельности, социальной структуры, политической организации, доминирующих идеологических форм. Изучение этих особенностей возможно и необходимо, но оно должно быть строго материалистическим, то есть исходить из примата общественного бытия над общественным сознанием. В этом случае то, что обычно называют менталитетом, предстаёт не как загадочная сущность, а как закономерный результат действия вполне познаваемых социальных, экономических и исторических факторов.

Особую опасность концепция менталитета представляет в периоды межнациональных конфликтов, когда она используется для дегуманизации противника. Объявление целого народа носителем неких «врождённых» отрицательных качеств — первый шаг к оправданию насилия над ним. История XX века дала нам достаточно примеров того, к чему приводит такая логика, доведённая до крайности. Именно поэтому борьба против идеалистических и абсолютизированных трактовок национальных различий есть не просто академическое упражнение, а часть более широкой борьбы против человеконенавистнической идеологии, за интернациональное единство трудящихся.

Освобождение от буржуазной идеологии, от националистических предрассудков, от веры в мифическую предопределённость национального характера — необходимое условие для формирования подлинно интернационалистского сознания, без которого невозможно ни построение социализма, ни дальнейшее развитие человечества как единого целого.

Подписывайтесь на наш журнал, ставьте лайки, комментируйте, читайте другие наши материалы. А также можете связаться с нашей редакцией через Телеграм-бот - https://t.me/foton_editorial_bot