Было ли командование РККА полностью готово к Великой отечественной войне?

Исторический миф, как и товар на рынке, имеет свою потребительную стоимость для определенных классов. Миф об «обезглавливании» Красной Армии сталинскими репрессиями накануне Великой Отечественной войны — один из самых живучих и идеологически нагруженных продуктов антисоветской пропаганды. Его функция проста и цинична: подменить материалистический анализ причин трагедии 1941 года идеалистической сказкой о роковой роли отдельной личности. В этой конструкции многомерная драма целой цивилизации, готовившейся к схватке не на жизнь, а на смерть, сводится к примитивной мелодраме о «тиране», погубившем «гениальных полководцев».

Политическое происхождение мифа хорошо известно: его краеугольным камнем стал доклад Хрущева на XX съезде КПСС. Однако настоящую «популярность» в широких кругах ему обеспечили позднейшие «исследователи» вроде Волкогонова, который говорил о 40 тысячах репрессированных, или Яковлева, увеличившего эту цифру до 70 тысяч, а Киршнер и вовсе утверждал, что была уничтожена половина офицерского корпуса. Цифры росли как на дрожжах, служа не анализу, а пропагандистской цели — демонизации советского периода. Однако факты, добытые из архивов, рисуют иную картину. В 1937 году было репрессировано 11 034 человека, или 8% списочной численности начальствующего состава, а в 1938 году — 4 523 человека, или 2,5%. Общее число арестованных командиров за 1937-1939 годы, по уточненным данным, составляет 8 122 человека. Безусловно, каждая потеря была трагедией, однако говорить о тотальном «обезглавливании» армии в 1,9 миллиона человек к 1937 году— значит сознательно искажать масштабы.

Гораздо более важным с точки зрения диалектического материализма является вопрос о влиянии этих потерь на качественные характеристики армии как системы. Противники социализма любят говорить о катастрофическом падении уровня образования. Но цифры свидетельствуют об обратном. Если в 1936 году, до пика репрессий, высшее военное образование имели 6,6% офицеров, то в 1941 году — 7,1%, что было наивысшим показателем за весь межвоенный период. Количество офицеров с академическим образованием выросло с 13 тысяч в 1936 до 28 тысяч в 1941 году. Еще показательнее ситуация в высшем командном составе (генералитете): доля лиц с высшим военным образованием здесь поднялась с 29% перед репрессиями до 52% в 1941 году. Это не упадок, а очевидный качественный рост, который стал возможен благодаря масштабной программе создания военных училищ, число которых с 1937 по 1941 год выросло с менее чем 50 до более чем 200.

Откуда же взялся пресловутый огромный некомплект командиров, на который так любят ссылаться? Ответ лежит не в области репрессий, а в области бурного количественного роста армии — процесса, полностью определяемого материальным базисом. В условиях нарастающей угрозы мировой войны СССР осуществлял титаническое развертывание вооруженных сил. Если в 1937 году РККА насчитывала около 1,9 млн человек, то к 1941 году — уже более 5 млн. Были созданы десятки новых дивизий, корпусов и войск (танковые, воздушно-десантные, ПВО). Естественно, новые штатные должности появлялись быстрее, чем училища могли выпускать подготовленных командиров. Так, некомплект в 60-66 тысяч человек в 1940-1941 годах был следствием этого взрывного роста, а не репрессий, которые к тому времени уже сошли на нет. Советское государство решало противоречие между необходимостью срочного количественного роста и требованием высокого качества, выдвигая и ускоренно обучая новые кадры.

Подлинные причины тяжелых поражений 1941 года кроются в более глубоких, системных факторах, анализ которых обогащает марксистское понимание истории войн. Во-первых, это фаза незавершенного перевооружения. Страна, следуя теоретическим разработкам Фрунзе, понявшего, что следующая война будет войной экономических потенциалов, сделала стратегический выбор в пользу первоочередного наращивания промышленного базиса. Бешеными темпами строились тысячи заводов, создавалась вторая угольно-металлургическая база на Востоке. К июню 1941 года этот титанический процесс еще не был завершен: армия находилась в стадии перехода на новейшие образцы вооружения (танки Т-34, самолеты), которые уже были созданы, но еще не производились массово.

Во-вторых, это фактор внезапности, который был не столько тактической, сколько стратегической ошибкой в оценке сроков нападения. Политическое руководство, стремясь любой ценой отсрочить втягивание еще не полностью готовой страны в войну, допустило переоценку возможностей дипломатии и недооценку решимости фашистского блока. Это привело к тому, что войска приграничных округов не были своевременно приведены в полную боевую готовность и развернуты по планам обороны. В-третьих, колоссальным преимуществом вермахта был двухлетний опыт современных маневренных войн в Европе, в то время как опыт РККА, полученный в боях на Хасане и Халхин-Голе, был ограниченным и не массовым. Наконец, СССР противостоял не одной Германией, а экономическому потенциалу практически всей покоренной Европы, что на начальном этапе создавало критическое неравенство в ресурсах.

Таким образом, миф об «обезглавливании» служит классическим примером подмены материалистического анализа идеалистическим. Вместо изучения сложной диалектики базиса (индустриализация, мобилизационная готовность промышленности, демографические последствия гражданской войны) и надстройки (военная доктрина, качество оперативного планирования, работа разведки) нам предлагают примитивную схему «злой царь — хорошие генералы». Эта схема выгодна как либеральным критикам социализма, так и скрытым троцкистам, для которых очернение сталинского периода — способ реабилитировать свои политические провалы. Она снимает ответственность с правящих классов Запада, приведших Гитлера к власти и поставивших своей целью уничтожение СССР, и перекладывает ее на внутренние процессы в советском государстве.

Подготовка к войне такого масштаба есть тотальная мобилизация всех производительных сил и общественных отношений. Ошибки и просчеты на этом пути были неизбежны, и они должны изучаться с научной, а не с обличительной целью. Подлинная трагедия начала войны — не в мифическом «обезглавливании», а в драматическом разрыве между гигантским, но еще не до конца реализованным экономическим потенциалом страны, созданным в годы индустриализации, и необходимостью немедленно применить этот потенциал в условиях внезапного удара самой мощной военной машины мира. Именно этот потенциал, этот материальный базис, заложенный в предвоенное десятилетие, позволил не просто восстановиться после катастрофических потерь 1941 года, но и переломить ход войны. Изучать и понимать эту диалектику — значит обогащать марксистскую науку, вооружая ее против бесконечных потоков исторической лжи.

Подписывайтесь на наш журнал, ставьте лайки, комментируйте, читайте другие наши материалы. А также можете связаться с нашей редакцией через Телеграм-бот - https://t.me/foton_editorial_bot