Вы думаете, Китай — это госкапитализм? Тогда почему рабочие там уже в советах директоров?

Знаете, что больше всего бесит в западных экспертах, когда они рассуждают о Китае? Они видят только верхушку айсберга: партию, отсутствие многопартийных выборов по западному образцу, цензуру. И тут же выносят вердикт: «Авторитаризм! Диктатура! Коммунизм умер, осталась только капиталистическая диктатура партии!». За ними потому и малосознательные леваки повторяют, поддакивая чисто буржуазным нарративам. Это всё равно что смотреть на гусеницу и говорить: «Ну, ползает, зелёная, крыльев нет — значит, никогда не станет бабочкой». Но диалектика, господа, не работает по вашим правилам. Она работает по своим.

Доминирующий на Западе дискурс о Китае как об «авторитарном государстве» — это не результат объективного анализа. Это результат метафизического подхода, который вырывает политическую систему из контекста производительных сил, производственных отношений и конкретного исторического этапа строительства социализма. Они смотрят на Китай через прокрустово ложе либеральной демократии XIX века и, естественно, видят только то, что не влезает. Но марксист, вооружённый диалектикой, обязан спросить о том, что на самом деле там происходит. Почему эта «авторитарная» система уже 40 лет демонстрирует темпы роста, которые либеральные демократии и рядом не стояли? И почему она вытащила из нищеты 800 миллионов человек — больше, чем всё население Европы?

Реформы и открытость — это противоречие, которое нужно было разрешить. После смерти Мао Китай оказался в глубочайшем кризисе. Производительные силы были отсталыми, сельское хозяйство едва кормило население, промышленность — архаичная, технологическое отставание от Запада — колоссальное. И вот тогда китайское руководство, во главе с Дэн Сяопином, приняло решение, которое многие левые догматики проклинают до сих пор: политика «реформ и открытости», допущение рыночных механизмов, частного предпринимательства, иностранного капитала.

Что это было? Капитуляция перед капитализмом? Нет. Это был диалектический шаг. Объективное противоречие звучало так: социалистические производственные отношения (общественная собственность, планирование) уже существовали, но производительные силы (технологии, квалификация рабочих, инфраструктура) были недостаточно развиты, чтобы обеспечить высокий уровень жизни, соответствующий социалистическим обещаниям. И если бы китайские лидеры упёрлись в догму «никакого рынка, никакого частника», они бы закончили так же, как поздний СССР: дефицит, очереди, технологическая отсталость, а затем — контрреволюция. И они пошли другим путём. Они сказали: «Мы используем капиталистические методы для строительства материально-технической базы социализма. Мы допустим рынок, но под контролем партии. Мы разрешим частную собственность, но стратегические высоты экономики останутся в руках государства». Это не было предательством марксизма. Это было творческим применением марксизма к конкретным условиям аграрной, бедной, перенаселённой страны.

Теперь о том, как устроена власть в Китае. Западные эксперты видят только вертикаль КПК и кричат: «Однопартийная диктатура!» Но они не видят, что находится внутри этой вертикали. А внутри — довольно сложный и, мы бы сказали, очень марксистский механизм. Во-первых, система собраний народных представителей (СНП). Это не фикция, как думают многие на Западе. На низовом уровне — прямые выборы. Люди голосуют за депутатов в своём посёлке, районе, городе. Эти депутаты, в свою очередь, выбирают вышестоящие собрания. Это многоступенчатая пирамида, которая, конечно, не похожа на западную «одномандатку», но она выполняет функцию аккумуляции интересов снизу вверх. Депутаты СНП — не просто «печать», они реально обсуждают бюджеты, законы, предложения. И они представляют разные социальные группы: рабочих, интеллигенцию, предпринимателей. Во-вторых, восемь партий помимо КПК. Да, вы не ослышались. В Китае существует многопартийность — но не в западном смысле «борьбы за власть». Эти партии (например, Комитет революционного гоминьдана, Лига демократической самоуправляемости и другие) не являются оппозицией. Они являются политическими консультантами. Они представляют интересы определённых профессиональных или социальных групп (например, мелких буржуа, интеллигенции, бывших гоминьдановцев, которые перешли на сторону коммунистов). Они входят в Народный политический консультативный совет (НПКСК) и реально влияют на политику — через обсуждения, предложения, экспертизу. Можно ли это назвать демократией? Да, если понимать демократию не как «выборы раз в четыре года между двумя одинаковыми партиями спонсоров», а как систему, в которой разные социальные силы согласовывают свои интересы под руководством гегемона — в данном случае, КПК, которая представляет интересы рабочих (по крайней мере, по замыслу).

Это не идеальная система. В ней много проблем: бюрократизм, коррупция, давление сверху. Но она не является «авторитарной диктатурой» в том смысле, как это понимает Запад. Это специфическая форма переходного периода, где партия сохраняет монополию на стратегическое руководство, но при этом создаёт каналы для обратной связи и участия.

И вот сейчас происходит нечто, что должно заставить левых критиков Китая хотя бы на секунду задуматься. В 2022 году был принят закон, требующий, чтобы на всех крупных предприятиях (с численностью более 300 человек) в советы директоров обязательно входили представители рабочих. Не профсоюзные боссы, не менеджеры, а именно рядовые работники, избранные трудовым коллективом. Это что, по-вашему, «авторитаризм»? Это прямая рабочая демократия на уровне предприятия. Это реализация старой марксистской мечты: чтобы ассоциированные производители участвовали в управлении производством. Конечно, это не полное самоуправление, не отмена частной собственности (на многих предприятиях — смешанная или частная). Но это качественный сдвиг в производственных отношениях.

Представьте себе, что в России вдруг примут закон, по которому на каждом заводе Дерипаски 30% мест в совете директоров будут занимать рабочие, избранные цехами. Вы бы назвали это «авторитаризмом»? Нет, вы бы назвали это социалистическим завоеванием. Так почему, когда это делает Китай, левые догматики молчат или кривятся?

Китайская концепция «всесторонней народной демократии» подчёркивает важную вещь: демократия не сводится к голосованию. Голосование — это лишь один момент. Настоящая демократия — это повседневное участие в управлении: на рабочем месте, в районе, в онлайн-обсуждениях, в общественных организациях. Это прямое развитие марксистской идеи: при социализме народ не делегирует власть на несколько лет, а реально управляет обществом через систему советов, собраний, комитетов. Китай, конечно, не вернулся к советам в чистом виде (как в раннем СССР), но он создаёт институты, которые позволяют миллионам людей влиять на принятие решений на низовом уровне.

И да, китайское понимание прав человека отличается от западного. Для Запада права человека — это свобода слова, собраний, неприкосновенность частной собственности (особенно последнее). Для Китая — это право на сытую и обеспеченную жизнь. Потому что материалист знает: голодный человек не может быть свободным. Какой смысл в свободе слова, если ты не знаешь, чем накормить детей? Китай сначала накормил народ, дал жильё, медицину, образование — а уже потом расширяет политические свободы.

В международном плане Китай сегодня — это единственная крупная сила, которая предлагает реальную альтернативу ультраимпериалистической глобализации. Западный капитализм, особенно в лице США, построил систему, где транснациональные корпорации грабят весь мир, насаждают «демократию» бомбами, а любую независимую страну душат санкциями. Китай же выдвигает концепцию «сообщества единой судьбы человечества» — звучит пафосно, но за этим стоит попытка преодолеть антагонистические противоречия современного капитализма через сотрудничество, а не через доминирование. Да, Китай тоже участвует в международной торговле, тоже инвестирует в Африку, тоже строит инфраструктуру по всему миру. Но он не навязывает своим партнёрам «режимные изменения», не требует приватизации их природных ресурсов в пользу западных корпораций, не бомбит их «во имя демократии».

Конечно, китайская модель не идеальна. В ней есть внутренние противоречия: между планом и рынком, между государственным и частным сектором, между богатым побережьем и бедным внутренними регионами, между партийной бюрократией и реальным участием масс. Но это — диалектические противоречия переходного периода, а не «смертельные болезни капитализма».

Отдельно хочется обратиться к левым догматикам, которые называют Китай «государственным капитализмом» и отказываются видеть в нём социалистическую перспективу. Ваша критика исходит из абстрактного идеала «чистого социализма» — где нет рынка, нет частника, нет неравенства, все управляют всем сразу. Но такой социализм не был построен нигде, никогда. Даже в СССР при Сталине существовали деньги, товарно-денежные отношения, колхозные рынки, расслоение. Потому что социализм — это длительный переходный период, а не мгновенное преображение. Китай находится на гораздо более ранней стадии развития производительных сил, чем СССР 1930-х годов (если сравнивать по душевому ВВП, Китай 1980-х был беднее царской России). И он вынужден использовать рыночные механизмы, чтобы догнать Запад. Но он делает это под руководством коммунистической партии, с сохранением общественной собственности на ключевые отрасли, с плановыми индикаторами, с борьбой с неравенством, с элементами рабочей демократии. Фактически в рамках той самой диктатуры пролетариата. Если вы отрицаете этот путь как «недостаточно красный», то вы утописты, сектанты, которые готовы сжечь единственный реальный пример успешного социалистического строительства в XXI веке на алтаре своей чистоты. А без Китая у мирового социализма не останется ни одного крупного государства. Только крошечные анклавы, вроде Кубы или КНДР, которые, при всём уважении, не могут быть экономической базой для перехода всего человечества.

Основное противоречие китайской модели сегодня — это противоречие между социалистическими производственными отношениями (доминирование общественной собственности, партийное руководство, планирование) и недостаточно развитыми производительными силами. Китай пока не достиг уровня технологического и экономического развития, при котором можно отменить рынок и частную инициативу без ущерба для движения вперёд. Успех этого пути зависит от того, сможет ли КПК постепенно, шаг за шагом, трансформировать рыночные механизмы в инструменты общественного развития, а не позволить им превратиться в капиталистическую реставрацию. Это — исторический эксперимент, который ещё не завершён. И он может закончиться по-разному. Но отрицать его значение и достижения — значит отказываться от диалектики в пользу плоской догмы.

Поэтому, когда западные пропагандисты или левые сектанты кричат об «авторитаризме» в Китае, задайте им простой вопрос: а что вы предлагаете взамен? Либеральную демократию, которая привела к краху СССР и деградации Запада? Или революцию «снизу», которая в условиях Китая с его 1,4 миллиардами населения и ядерным оружием гарантированно приведёт к хаосу, голоду и расчленению страны? Китай выбрал свой путь. У этого пути есть проблемы, но есть и огромные достижения. И марксистский анализ, в отличие от либерального или догматического, обязан признать: этот путь — исторически оправдан на данном этапе. Будет ли он пройден до конца — зависит от классовой борьбы внутри Китая и в мире. Но отказываться от его изучения, от его защиты от клеветы — значит предавать идею социализма.

Подписывайтесь на наш журнал, ставьте лайки, комментируйте, читайте другие наши материалы. А также можете связаться с нашей редакцией через Телеграм-бот - https://t.me/foton_editorial_bot

Смотрите наши стримы и видео здесь - https://www.youtube.com/@foton1917/featured